Ленинград стоит на Неве. Рядом Ладожское озеро площадью 18 тысяч квадратных километров. Финский залив. Десятки каналов прорезают город.
А люди страдали от голода, получая 125 граммов хлеба в сутки. Почему же они не ели рыбу?
Трест «Ленрыба» работал все 872 дня. Рыбаки выходили на лёд Финского залива в маскировочных халатах. Моряки в Кронштадте глушили колюшку тротилом. Дети ловили плотву в каналах противогазными сумками. Но голод не остановить удочкой.
22 ноября 1941 года двое рыбаков треста «Ленрыба» вышли на подлёдный лов в Финском заливе. Не вернулись — немецкая артиллерия накрыла их в первый же рабочий день.
Немцы контролировали южный берег залива. Там прямая видимость. Любое движение у воды — команда открыть огонь.
Рыбаки, конечно, маскировались, как могли — надевали белые халаты, крались, как разведчики, но уловы оставались символическими. Был план — добывать 10–12 тонн рыбы ежедневно, но он так и остался на бумаге.
Финны закрыли северные подходы. Авиация патрулировала воздух. В Финском заливе немцы установили многоярусные минные заграждения. Прорыв случился только в июне 1944 года. Суда «Ленрыбы» же мобилизовали для «Дороги жизни» — возить муку было важнее, чем ловить треску.
Даже оглушённую взрывами рыбу собирали ползком. Подойти к воде ближе метра было смертельно опасно.
Трест «Ленрыба» сосредоточился на Финском заливе, но под постоянным огнём уловы оставались мизерными. За всю зиму 1941–1942 рыбаки-фронтовики добыли 28 тонн рыбы. Это 0,7% от общего продовольственного фонда Ленинграда. Капля, которая не спасает от жажды.
Огромная рыба всплывала после попаданий снарядов — оглушённая взрывной волной. Блокадники смотрели на неё с берега, но подойти ближе метра — верная смерть под прицелом немецкой артиллерии.
Осенью 1941 года Военный совет издал приказ №229 — запрет на гражданскую рыбалку. Весь улов фронту. За нарушение — уголовная ответственность.
Как вспоминал мой прадед, который как раз защищал Ленинград во время блокады (он был местным, декан филфака ЛГУ — пошел на фронт добровольцем, отправив жену и дочь в тыл к родственникам), солдатам еды хватало. Хлеб, консервы и та же рыба. Это вполне объяснимо, потому что на них и держалась оборона, значит и все ресурсы нужны были именно здесь.
Зима же с 1941 на 1942 год для мирных жителей стала страшным испытанием.
Ленинградская область никогда не была рыбопромысловым регионом. До войны город по поставкам рыбы зависел от Мурманска и — даже — Дальнего Востока. Годовой улов в Неве составлял около 620 тонн — для 2,5 миллионов человек это капля в море.
Если считать просто: 620 тонн на год — это 1,7 тонны в день. Разделить на два с половиной миллиона ртов — получится 0,68 грамма рыбы на человека в сутки.
Нева, Ладога и каналы здесь заселены типичной балтийской рыбой. Корюшка, ёрш, плотва, окунь и, реже — щука. Редкие проходные — сиг, ряпушка, лосось, но их численность никогда не позволяла организовать промысел.
Была еще колюшка (не путать с корюшкой), которая долгое время считалась сорной породой, её даже не учитывали до 1942 года. Потому что мелкая и с острыми шипами. Но именно она сыграет главную позитивную роль.
Подлёдный лов зимой требовал инструмента, сил, наживки. У истощённых дистрофией горожан не было ни того, ни другого, ни третьего. Мужчины ушли на фронт. Женщины и дети физически не справлялись пробить лунку в метровом льду при минус 30 градусах.
Червей для наживки в асфальтовом городе особо и не добудешь.
Колюшка стала спасительной в блокадном Ленинграде весной 1942 года, когда крупная рыба (корюшка, ерш) была выловлена или отравлена загрязнением, а голод достиг пика после первой зимы.
Та самая «сорная» рыбёшка длиной 3–6 сантиметров, которую до войны никто не считал за улов. Колючая, мелкая, невкусная — но жирная и многочисленная.
Эта рыбка появилась массово в мелководьях Финского залива и Невы, где её ловили бригады жителей.
Колюшка шла на нерест весной косяками. Её ловили всем подряд: сачками, майками, корзинами, противогазными сумками. Обычные сети не годились — проскакивала сквозь ячейки. За 3–5 часов удавалось наловить 4–6 килограммов.
Из неё варили уху. Перемалывали в фарш для котлет. Жарили на ее собственном оранжевом рыбьем жире. Этот жир использовали в госпиталях — лечили раны и ожоги, он работал как витаминная добавка и ускорял регенерацию тканей.
В Кронштадте колюшке поставили памятник.
«Блокадной колюшке — жительницы города-героя».
Поэты писали стихи про неё. Моряки на острове Котлин разработали собственную технологию массового лова: разбирали неиспользованные снаряды, извлекали тротил, бросали шашки под лёд. Взрыв оглушал рыбу на большой площади. Всплывшую колюшку собирали сотнями килограммов.
Добычу не оставляли себе — распределяли детям на завтраки, заводам, госпиталям. Официально метод был запрещён, но командование закрывало на это глаза. Когда выбор между уставом и выживанием — выбирают выживание.
Писатель Леонид Пантелеев вспоминал, как выживал благодаря колюшке — ловил корзиной под Первым Елагиным мостом. Без удочек, без крючков. Просто опускал плетёнку в воду, мелкая рыбёшка сама заплывала.
Вот рецепты трех максимально простых блюд из колюшки, о которых я упоминал выше.
Рыбные котлеты
Перемолоть пойманную колюшку (с головами, внутренностями) через мясорубку несколько раз в фарш; слепить котлеты и жарить на собственном ярко-оранжевом рыбьем жире (топили отдельно). Получалось 4 кг улова на 2–3 порции.
Уха из колюшки
Варить целую рыбу (или фарш) в воде 20–30 мин; добавить рыбную муку (из высушенной и перемолотой колюшки) для густоты. Специи — соль, если есть; ели с хлебом по карточкам.
Рыбий жир и мука
Жир вытапливали из печени/тушки для жарки или лекарства (против ран, авитаминоза); муку сушили рыбу, мололи — добавляли в супы или каши.
Весна 1942 года принесла новую беду. Снег растаял, обнажив то, что скрывала зима. Трупы людей и животных. Нечистоты. Разрушенная канализация. Всё это стекало в Неву и каналы.
Концентрация аммиака в воде достигала 15 мг/л — в разы выше санитарных норм. Рыба, выловленная весной, стала опасной. Съесть — значит отравиться.
Настолько опасной стала рыба, что власти запретили вылов в черте города.
